Тот искренне хотел ему помочь, и теперь учителю истории, уже давно вышедшему из возраста восторженных иллюзий, как и всем наивным людям, было обидно за свою наивность. Он сказал вслух: завтра же я возвращу это дерьмо, и даже не удивился, решив, что имеет право на крепкое словцо, и потом, оно было лишь второй непристойностью, вырвавшейся у него за несколько последних недель, к тому же первую он произнес только мысленно, ее можно не принимать в расчет. Он посмотрел на часы, еще не было одиннадцати. Как рано, пробормотал он, этим он хотел сказать, как вскоре выяснилось, что у него есть еще время, чтобы наказать себя за легкомысленный поступок, за то, что он изменил долгу ради развлечения, истинным ценностям – ради ложных, вечным – ради преходящих. Он сел за письменный стол, заботливо пододвинул к себе сочинения по истории, как бы желая извиниться перед ними за невнимание, и проработал до глубокой ночи, как и подобает такому добросовестному учителю, каким он не без гордости себя считал, исполненному педагогической любви к своим ученикам, но в то же время требовательному и даже безжалостному в том, что касается имен и дат. Когда он наконец выполнил это добровольно взятое на себя обязательство, то, все еще сожалея о совершенном проступке и словно желая заменить одни тяжелые вериги другими, не менее внушительными, взял с собой в постель книгу о цивилизациях древней Месопотамии и открыл главу, повествующую об амореях, их царе Хаммурапи и его знаменитом своде законов. Прочитав четыре страницы, он спокойно заснул – свидетельство того, что он заслужил прощение.

Через час он проснулся. Он не видел никаких снов, его мозг не содрогался от жутких кошмаров, он не барахтался, пытаясь оттолкнуть студенистое чудовище, навалившееся ему на лицо, он просто открыл глаза и подумал: здесь кто-то есть. Он медленно сел в кровати и прислушался. Спальня находилась в глубине квартиры, сюда даже днем не долетали никакие внешние звуки, а теперь была ночь.